• В 1941 году Нине Ивановне Чугуновой едва исполнилось 18 лет. Она уже окончила школу и собиралась поступать в институт. Но эти планы не осуществились: началась война, и пришлось копать окопы, строить блиндажи, а затем и вовсе призвали в армию связистом. Военное лихолетье принесло ей много трудностей и потерь, но научило стойкости и мужеству, которые достойны всяческого уважения.

    — Нина Ивановна, расскажите, где и как вы встретили начало войны?

    — В начале войны мы с семьей жили в деревянном доме на Гражданке. Помню, я оканчивала школу, и как раз 22 июня, когда началась война, мы всем классом собирались в Петергоф. Но поехать мы так и не смогли. Вскоре стали частыми обстрелы, бомбежки, и поэтому многие наши знакомые уезжали. Но наша семья не уехала. Папа сказал, что война скоро закончится, и поэтому не стоит двигаться с места. В семье нас было три сестры: я, Ольга и Елизавета.

    Первое время, когда бомбили, мы бегали в бомбоубежище, в окопы, которые сами копали. А потом уже привыкли и никуда не ходили. Бомбили ведь в местах скопления людей — на переходах, на остановках, когда люди шли на работу. Чтобы уменьшить потери, все первые этажи домов были заложены либо кирпичами, либо песком, а окна заклеивали крест-накрест бумагой, чтобы от взрывов стекла не разлетались. Но самое страшное было не это. Самое страшное — голод. Из-за этого мама с сестрами стали дистрофиками, и их почти сразу положили в больницу в тяжелом состоянии. Но они выжили. А вот отец в 1942 году от голода умер.

    — Но вы ведь и сами были в блокадном Ленинграде?  Как вы все это пережили?

    — В первый год после школы я пошла работать на завод «Ильич», где трудились мои родители. Это был абразивный завод, где изготавливали изделия из камня. Но вскоре его эвакуировали.

    Вместе с другими девочками мы ходили по домам, помогали людям: кому-то ходили за водой, за кого-то в магазин, кому-то кололи дрова. Немало ленинградцев в это время еще жило в деревянных домах, но печки тогда не топили, дров же взять было негде. Зато почти у всех были буржуйки. На них и готовили, ими и обогревались. Так как отопления не было, чтобы согреться, в ход шли уже и газеты, и журналы, и книги, и даже мебель.

    В квартирах двери обычно не закрывались, потому что люди в блокадном городе были очень слабыми от голода и многие уже были не в состоянии двигаться. Порой и взрослые, и дети — вся семья лежала на кроватях без движения. Мы им помогали чем могли.

    А когда начинался обстрел или бомбежка, мы дежурили на крыше. Если падали зажигательные бомбы, мы должны были их тушить и сбрасывать вниз.

    — Расскажите о своей работе на строительстве оборонительных сооружений и о том, как вы оказались в Ораниенбауме (нынешнем Ломоносове).

    — В какой-то момент меня отправили в Тайцы — рыть траншеи. Мы там работали до того, как немцы заняли Гатчину. Потом нас вывели на трассу с чемоданами и сказали идти домой. И мы пешком шли до Ленинграда. А когда оказались в городе, нас сначала на КП не пропускали. Мы говорим: «Немцы уже в Гатчине!» Они не верят, говорят, мы панику наводим. Но все-таки в итоге пустили, а потом отправили на Гражданку копать противотанковые рвы и траншеи.

    Позже в городе набирали группу для помощи заводу «Ручьи» в районе Ораниенбаума. Мне тоже предложили поехать туда, и я согласилась. Когда мы добрались, на заводе оставили только специалистов, а нас послали на сооружение оборонительных рубежей.

    В этих местах линия фронта была очень близко. Рядом был Ораниенбаумский плацдарм, где шли ожесточенные бои. Этот плацдарм  — участок земли всего-навсего 12 километров с севера на запад, а в районе Мартышкино вообще километров пять. И поэтому мы строили блиндажи, рогатки с колючей проволокой, ходы сообщения.

    — Как вас призвали в армию?

    — Так как Ораниенбаум находился в двойной блокаде, все, что можно было туда доставить, — это только то, что мог дать Ленинград. Прямого сообщения по железной дороге не было — только через залив. Поэтому норма хлеба и других продуктов в Ораниенбауме была гораздо меньше, чем в самом блокадном городе. И с таким питанием наши мужчины быстро превратились в дистрофиков, так что вскоре их пришлось отправить на катере в Ленинград. Тогда же нам, женщинам и девушкам, вручили повестки в Ораниенбаумский военкомат. Так я и оказалась в 116-м отдельном зенитном артиллерийском дивизионе 2-й Ударной армии.

    — Что вам приходилось делать на фронте?

    — Меня назначили связистом, и с июня 1942 года по июль 1945 года я трудилась как настоящий солдат. Наша часть состояла из трех батарей. Вначале я была на батарее, где налеты были без конца. Нам, связистам, приходилось, конечно, трудно. Работали мы посменно с напарницей в землянке, где стоял телефон. Каждое дежурство длилось по 3-4 часа, и в это время мы поддерживали связь батареи с командным пунктом и с наблюдательными пунктами. Но даже если дежурство закончилось, но в это время где-то случился обрыв связи или нужно было проложить новую линию, то мы, хрупкие девушки, брали катушку, которая весила больше 15 килограммов, за спину, брали аппарат и шли восстанавливать связь. Все равно: обстрел ли, налет ли, дождь, снег – что угодно. Мы просто шли и делали.

    А в свободное время мы проходили боевую подготовку. Еще ходили в лес за дровами, чтобы топить печь. Жили вдвоем в землянке — две девочки на батарею. Спали на еловых ветках, постеленных на нары, с вещмешком под головой и укрывались своими шинелями. В общем, доставалось. И когда мы порой жаловались командиру, что нам тяжело, он отвечал, что мы такие же солдаты, как и мужчины, поэтому делать надо все, что делают они. Постепенно мы к этому привыкли.

    Когда началось наступление, мы тоже наступали вместе со своей частью. Освобождали Нарву, Таллин,  Пярну. В Пярну мы и встретили День Победы. В июле 1945 года меня демобилизовали. За свою службу я получила орден Отечественной войны и медаль «Защитнику Ораниенбаумского плацдарма».

    — Что для вас было самым сложным, когда вы были на фронте?

    — Самое сложное было выполнить приказ командования «не сдаваться ни при каких обстоятельствах». Ведь если бы только взяли Ораниенбаум, у немцев была бы прямая дорога на Кронштадт, а оттуда — дальше, на Ленинград. И если бы мы не выдержали этого наступления, неизвестно, как бы это отразилось на ходе войны.

    Ораниенбаумский плацдарм образовался 16 сентября 1941 года, когда были взяты Стрельна и Петергоф, когда дорога в Ораниенбаум была перекрыта. Людей туда переправляли через залив: зимой на машине, летом на катере. И постоянно обстреливали во время переправ.

    Ораниенбаум находился в двойной блокаде. На этот маленький пятачок падало больше снарядов, чем на Ленинград. А это до 700 снарядов в день.

    В октябре 1941 года генерал армии Георгий Жуков, указав на карте кружочек с названием Ораниенбаум, сказал: «Этот населенный пункт нельзя сдавать врагу ни при каких обстоятельствах. Еще раз повторяю: ни при каких обстоятельствах!»

    12 сентября 1941 года было захвачено Красное Село, от него враг начал наступление на север к Финскому заливу. 16 сентября в районе Красногвардейска немцы перерезали Петергофское шоссе недалеко от Стрельны. 21 сентября была захвачена Стрельна. В ночь с 22 на 23 сентября — Новый Петергоф. Таким образом образовался Ораниенбаумский плацдарм. Он занимал полоску земли, протянувшуюся вдоль берега Финского залива на 65 км: от Старого Петергофа на востоке до реки Воронки на западе. А в глубину эта территория не превышала 25-20 км, а в районе Мартышкино — всего 5 км.


29 30 31 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 1 2