• В преддверии Международного дня освобождения узников концлагеря, который ежегодно проходит 11 апреля, о страшных годах в немецкой оккупации и принудительных работах в Германии рассказала Нина Степановна Лащенко.

    Мы жили в Ленинграде, в двухэтажном деревянном доме на Полюстровском проспекте. В блокаду его разобрали на дрова. В июне 1941 я закончила второй класс. Родители отправили нас с братом, который был на четыре года младше меня, к тете в Смоленскую область. Вскоре началась война. Немцы быстро заняли область. Родители в это время были в Ленинграде и пережили всю блокаду. Мама осталась потом в городе, а отец ушел на фронт и дошел до Берлина.

    По краю нашего села проходила железная дорога, а через километр находилось стратегическое шоссе Москва – Минск. Поэтому наше село сохранялось до отступления немцев. Солдаты у нас постоянно стояли. Одни уходили, а другие приходили. В селе оставались только женщины, старики и дети.  Нам разрешалось сажать огород, держать корову. Большую часть продуктов забирали.

    В доме, где мы жили, в погребе был спрятан радиоприемник. Передавали информацию из Москвы.  Благодаря ему мы узнавали последние новости. Это поддерживало боевой дух в людях. Когда приемник включали, меня посылали на улицу. Пряталась в кустах сирени и, если видела немецкий патруль, рукой подавала сигнал тем, кто находился в доме.

    В сентябре 1943 года немцы стали отступать и забирали всех с собой. Мои дядя и тетя были пожилыми людьми. Их и нас с братом забрали.  Сначала нас привезли в лагерь где-то на границе с Польшей. Там отправили в баню. Каждого освещали прожектором, просили повернуться, осматривали со всех сторон. Затем погрузили в вагоны и отправили в другой лагерь. В поезде не кормили. В лагере помню колючую проволоку, нары. Он был распределительным. Дядю с тетей по утрам куда-то увозили. Дети оставались в лагере, чистили бараки, туалеты, работали на кухне.

    Незадолго до окончания войны мы уже знали, что наши войска близко. Дядя мой немного понимал немецкий. Он воевал в первую мировую войну и тогда тоже был в плену. Вскоре немцы бежали. Мы знали, что они, когда отступают, уничтожают все живое, поэтому спрятались в подвале одного из домов. Долго там сидели. Однажды крышка открылась. Заглянул солдат и по-русски сказал: «Здесь есть кто живой?». Мы обрадовались: «Наши пришли», кинулись к лестнице и вдруг услышали голос: «Спокойно, выходят в первую очередь дети и больные, потом остальные».

    Солдаты нас стали кормить со своих кухонь. Помню, когда мы стояли у котелка, подошел старшина и сказал: «С сегодняшнего дня солдатам по половине порции. Остальное – освобожденным. И в первую очередь накормить детей».

    Обратно нас отправляли партиями. Первыми тех, кто с детьми. До Прибалтики ехали в открытых грузовиках. Запомнила, что когда ехали через Варшаву, по обе стороны дороги были сплошные руины.

    Когда мы ехали по Беларуси, дядя мой сообразил, что мы поедем через станцию Красное, которая в километре от нашего села. Он обратился к старшему в поезде, чтобы нам разрешили выйти на ней. Сначала тот отказал, но потом все-таки согласился отпустить.

    Вернулись в Ленинград в конце июля. Осенью меня приняли в четвертый класс 104 школы. Мне было 14 лет. Хорошо помню, что на окнах школы у нас тогда еще были ленты, чтобы их не выбивало. Во время войны школа была приспособлена для госпиталя.

    Мы, пережившие ужасы войны, были счастливы, что все плохое прошло и впереди у нас прекрасная жизнь.

1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31 1 2 3 4