• Эмме Алексеевне Штин 86 лет. Она – житель блокадного Ленинграда, получает социальные льготы, и вот уже десять лет посещает Комплексный центр Выборгского района.

    Отделение дневного пребывания №2 Центра заменило ей теплый дом. Последние годы она живет одна, и к этому не привыкла, а здесь она получает необходимое общение, изучает английский и поет, как в былые годы, когда работала преподавателем истории и устраивала капустники со студентами. Пережив блокаду и Великую Отечественную войну, помня те события как будто это было вчера, она осталась улыбчивым общительным человеком. Эмма Алексеевна поделилась с нами своими историями из блокадного Ленинграда.

    Слезы

    - Я родилась в Ленинграде 1934 году. Когда началась Великая Отечественная война, мне было 7 лет. 22 июня мы все – родители, я и моя младшая сестра Галя 4,5 лет собрались ехать в Петергоф. Только мы приехали, из тарелок раздалась речь Молотова: Германия вероломно напала на Советский Союз.

    Папу забрали на фронт очень быстро. Я помню, он пришел, посадил меня на одно колено, сестру на второе, обнял нас крепко и стал плакать. Но мы, конечно, не знали, что он уходит на фронт, что это так страшно и опасно. Мы не понимали, чего он плачет. Он целовал нас, а мы не плакали.

    Началась осень. Поскольку папа был фронтовик, от него никаких вестей не было, потому что он почти сразу попал в окружение. Помню, что у меня какая-то была игрушка – хотя 7 лет мне было, вроде, большая была – игрушка типа деревяшки с колесами. Я на этой деревяшке каталась. Несколько дней осень была хорошая, спокойная. А потом началась блокада.

    Часы

    Мы жили в деревянном доме на 1 этаже на улице Лагерной, которой сейчас уже не существует. Дом был в районе станции Удельная, тогда это был загород. Уже ничего не ходило из транспорта, и даже единственный трамвай, который из нашего пригорода ходил, «двадцатка», и он уже не ходил.

    Мама вставала рано утром, одевалась и шла с бидончиком пешком до площади Суворова, где музей Ленина, в котором раньше работал папа. Мы с сестрой стояли у печки – вначале топили, когда еще что-то было, буржуйки позже появились. Мы стояли вот так вдвоем, закутанные в платки, и смотрели на часы. Мы не шевелились и вообще не разговаривали. Только смотрели на часы. Когда стрелка дойдет до пяти часов, это значит, мама должна прийти и принести похлебку. Весь сентябрь-октябрь так простояли.

    Началась зима, уже холодно очень. Помню, мы вот также с сестрой стоим, такие же закутанные, у военной части в районе Сосновки. Стоим с протянутыми руками и ждем, когда подойдет какой-нибудь солдатик, положит кусочек хлеба. Подходили. Пустые мы не уходили. Один раз даже сахар дали. Мы стояли, брали эти кусочки и шли домой. Почему-то недалеко было идти.

    Это, наверное, нас мама туда приводила. Мама для меня была образцом. Тогда были разумные матери, которые умели делить кусочек хлеба и не давать до времени. Поэтому мы и выжили. Есть хотелось постоянно. Но я не помню, чтобы мы просили.

    В эту зиму привели к нам женщину Варвару Петровну с ребенком лет семи. Она была военнообязанная, работала медсестрой в госпитале на ул. Рашетова сутками, а ее сын Галим жил у нас. Она что-то приносила всегда. В самые тяжелые дни зимы, когда ничего не выдавали, она болела, и из госпиталя приносили ее баланду – всем что-то доставалось. И так мы спаслись. У всех был какой-то случай. У каждого был свой спаситель.

    Собака

    Весной мы объединились с другой семьей – жена папиного брата с сыном. Нас было уже теперь пять человек, мы жили в одной комнате, чтобы легче было топить. Стали ставить буржуйки, они легче нагревались, но быстро остывали. Топили газетами, бумагами, книгами – все книги сожгли.

    Можно было согреть кипяток на буржуйке, это я помню. Зимой снег топили, а как потеплело, за водой ходили на улицу – к колодцу. Он был не настоящий: из земли торчала труба, ее открывали и брали воду. Он замерзал иногда, потом его отогревали.

    Дом был двухэтажный, на первом и втором этажах жили люди. А из нашей квартиры крыльцо отдельное было. И я хорошо помню, однажды выходим, а прямо около нашего крыльца лежит труп женщины в красной косынке. Мы вообще-то на улицу не выходили, но когда нужно было выйти, мы через нее шагали, долго-долго. Потом ее убрали.

    Однажды несколько дней вообще хлеба не выдавали. И мама где-то достала собаку, ее варили. Это суп был. Правда, она нам сразу не сказала, что это собака. Не знаю, где-то на помойке, наверное, нашла ее. Об этом немного стыдно вспоминать. Но это было тяжелейшее время.

    Пасха

    Мы, конечно, все были не верующие – атеисты до мозга костей. Но настала весна, и вдруг все становятся верующими. Не то чтобы все сразу, но как-то дружно очень. Мама с женой папиного брата стали готовиться к пасхе.

    Накануне мама получила аттестат – наверное, когда отец уже вышел из окружения.  Аттестат – это жалование такое, которое только офицеры получали. Мы получили его один-единственный раз. Мама обошла все магазины – нигде, конечно, ничего уже не было. И единственное, что она могла на него купить – сколько-то килограмм зернового обжаренного кофе. И вот это зерно она варила. А кофейную гущу не выбрасывали – делали из нее котлеты и жарили их на олифе. Вкус я помню, вкус был ужасный, одна горечь. Но мы их ели. И вот, к Пасхе жарили эти котлеты, надолго нам их хватило.

    Казань

    В почтовом ящике никогда ничего не было, с тех пор как началась война. Но вот однажды мать находит в нем телеграмму: «Аня, нахожусь в госпитали в Казани». Радость была неописуемая – жив!

    И мать стала собираться в эвакуацию. А женщин с детьми эвакуировали в первую очередь, с самого начала войны. Но они сами не хотели ехать. Никто не верил, что война будет так долго, отказывались. Кто имущество берег, кто не знаю что.

    Нас отправили на катере по Ладоге в июле 1942 года. Конечно, по пути нас бомбили, все это было, но на палубу никого не пускали. Мы были как в бочке внутри, и только через маленькие окошки видели тонущий рядом катер.

    Мы приехали в Казань к папе. Идем – мама, и мы вдвоем с Галькой. И вдруг отец выходит. Мы на редкость любили своих родителей. У нас были действительно очень хорошие родители. А уж отца мы любили безгранично. И вот, он берет Галю на руки, и она – откуда, мы с мамой не видели – откуда-то из своих закромов достает корочку сухого-сухого хлеба и дает ее папе. Конечно, он расплакался. 


    Текст: Новости Выборгского района Санкт-Петербурга
    Фото: Новости Выборгского района Санкт-Петербурга
    Разделы:
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 1 2 3 4 5